Освобождают ли технологии от труда — или просто заставляют нас работать иначе?

Особенно хорошо эта закономерность прослеживается в истории женского труда. Швейная машина, стиральная и посудомоечная машины, готовая еда и даже противозачаточная таблетка радикально изменили повседневную жизнь женщин. Однако последствия оказались гораздо сложнее простой формулы «машина делает работу — человек получает свободное время».

Характерный пример — швейная машина и человек, чьё имя сегодня практически стало её синонимом, Айзек Мерритт Сингер.

Швейная машина и неожиданный путь к независимости

Личная история Сингера выглядит почти как карикатура на викторианского промышленника. Он десятилетиями состоял в браке с Кэтрин, имел детей от нескольких женщин, а семейная история сопровождалась конфликтами и насилием. При этом именно Сингер оказался одним из людей, превративших швейную машину из технической диковинки в массовый коммерческий продукт.

Когда в 1850 году Сингер впервые увидел работавший прототип швейной машины, его реакция, согласно историческим источникам, была далека от восторженной: «Какая дьявольская машина! Ты хочешь избавиться от единственного, что заставляет женщин молчать, — их шитья». Позже он занялся усовершенствованием конструкции и коммерциализацией машины.

В этом есть определённая историческая ирония. Человек, который явно не выглядел сторонником женской эмансипации, оказался одним из участников технологического процесса, существенно изменившего экономические возможности женщин.

Уже в 1860 году The New York Times писала о швейной машине как об изобретении, способном значительно облегчить работу женщин. И у этого оптимизма были вполне материальные основания.

В том же году производитель рубашек Оливер Ф. Винчестер из Нью-Хейвена, штат Коннектикут, сообщал, что его предприятие выпускало около 800 дюжин рубашек в неделю. Для этого использовались 400 швейных машин и 400 операторов — объём работы, который, по его оценке, соответствовал труду примерно 2000 швей, работавших вручную. При этом оператор машины получал 4 доллара в неделю против 3 долларов у ручного швейщика.

Машина действительно резко повысила производительность. Но вот что произошло дальше, оказалось гораздо интереснее самой технической революции.

Швейная машина не просто «сэкономила время». Она изменила экономику производства одежды, снизила стоимость пошива и создала новые формы занятости. Для одних женщин это означало возможность работать за деньги и получить большую самостоятельность. Для других — сокращение объёма домашней работы. А для третьих высвободившееся время позволяло заниматься общественной и благотворительной деятельностью.

Именно поэтому вопрос «освободила ли швейная машина женщин?» не имеет одного ответа.

Одна технология — разные последствия

Исследования историков экономики показывают, что последствия распространения швейной машины зависели от социального положения женщин.

Для женщин рабочего класса оплачиваемая работа на швейных машинах могла стать новым источником дохода и экономической самостоятельности. В некоторых случаях это было связано с более поздним вступлением в брак и рождением детей.

Для более обеспеченных женщин эффект был иным. Если машина позволяла сократить время, которое требовалось на шитьё и ремонт одежды дома, высвободившееся время могло использоваться для общественной деятельности, благотворительности или других занятий. Но оно могло направляться и на семейную жизнь.

Получается парадокс: одна и та же технология могла одновременно способствовать экономической самостоятельности одной группы женщин и позволять другой группе раньше вступать в брак и иметь больше детей.

Это важный момент, который легко потерять, если рассматривать технологический прогресс только через показатель производительности.

Почему стиральная машина не обязательно избавляет от стирки

Похожая история произошла со стиральной машиной.

На первый взгляд всё очевидно. Если раньше стирка требовала много ручного труда, а теперь машина делает значительную часть работы сама, человек должен получить обратно соответствующее количество свободного времени.

Но что если после появления стиральной машины люди просто начинают стирать больше?

Именно на этот парадокс обращала внимание историк технологий Рут Шварц Коуэн в книге «Больше работы для матери», опубликованной в 1983 году. Механизация домашнего хозяйства действительно уменьшала трудозатраты на отдельную операцию, но одновременно менялись стандарты чистоты и повседневные привычки.

Если одежду стало легче стирать, появляется возможность менять её чаще. То, что раньше носили несколько дней, теперь можно отправить в корзину для белья после одного дня. Исчезает необходимость терпеть загрязнение одежды до следующей большой стирки.

В результате технологическая экономия может частично или даже существенно компенсироваться ростом объёма самой работы.

Это не означает, что стиральная машина «не сэкономила труда». Конечно, сэкономила. Но она одновременно изменила представление о том, сколько труда вообще необходимо выполнять.

И здесь появляется важное экономическое понятие — эластичность спроса.

Когда спрос реагирует на снижение «цены»

Представим две операции: стирку одежды и мытьё посуды.

Если технология резко снижает стоимость первой операции, люди могут захотеть получать больше результата. Чистая одежда становится дешевле в трудовом выражении — и её начинают стирать чаще.

С посудой ситуация может быть иной. Если посудомоечная машина облегчает мытьё тарелок, мы вряд ли начинаем использовать в несколько раз больше чистой посуды только потому, что её стало легче мыть.

Экономический смысл здесь важнее конкретных бытовых примеров: снижение стоимости услуги или операции не гарантирует пропорционального сокращения общего объёма труда.

Иногда мы просто увеличиваем потребление результата.

Это один из вариантов эффекта, который в экономике связывают с реакцией спроса на изменение цены. Для технологий, которые делают определённый вид деятельности значительно дешевле, такая реакция может быть особенно важна.

Именно поэтому вопрос «сколько часов сэкономила технология?» сам по себе недостаточен. Нужно ещё спросить: «а сколько этой работы мы теперь выполняем?»

Посудомоечная машина: технология, которая действительно оставила время

История посудомоечной машины показывает другую сторону проблемы.

Джозефина Кокрейн запатентовала в 1886 году конструкцию, которая стала одной из первых действительно эффективных посудомоечных машин. Причём её мотивация была весьма практической: Кокрейн принадлежала к состоятельной семье и хотела защитить дорогой фарфор от повреждений слугами.

То есть технология появилась вовсе не как часть грандиозного проекта освобождения человечества от домашнего труда.

Тем не менее именно такие технологии постепенно меняли структуру домашней работы.

Посудомоечная машина не породила столь же сильного роста объёма мытья посуды, как стиральная машина — роста объёма стирки. Поэтому часть сэкономленного времени действительно могла оставаться свободной.

Но и здесь многое зависело от уровня доходов, размера семьи, стоимости электричества, доступности техники и того, кто именно выполнял домашнюю работу.

Технология никогда не существует в вакууме. Она входит в уже сложившуюся систему привычек, социальных норм и экономических стимулов — и начинает эту систему менять.

Самая незаметная революция — готовая еда

Ещё один пример гораздо менее эффектен с точки зрения инженерии, но чрезвычайно важен с точки зрения времени: промышленно обработанная еда.

Готовая или частично приготовленная пища — замороженные продукты, консервированные супы и соусы, заранее подготовленные овощи, готовая курица, блюда быстрого приготовления — постепенно перенесла значительную часть работы по приготовлению пищи с кухни на промышленное предприятие.

Отдельного упоминания заслуживают так называемые TV dinners — готовые замороженные блюда, получившие массовую популярность в США в 1950-х годах.

Их история, кстати, показывает, насколько осторожно следует говорить об «изобретателях». Авторство TV Dinner оспаривается: концепцию приписывали и сотруднику Swanson Джерри Томасу, и братьям Гилберту и Кларку Свэнсонам. При этом вклад микробиолога Бетти Кронин в технологическую разработку продукта сомнений практически не вызывает: она занималась тем, чтобы компоненты замороженного блюда можно было одновременно разогревать и при этом сохранить приемлемое качество и безопасность.

Гораздо важнее в данном случае не имя изобретателя, а сам результат.

Чем больше операций выполняет производитель вместо потребителя, тем меньше времени требуется человеку для получения готовой еды.

И это уже непосредственно влияет на структуру домашнего труда.

Исторические данные показывают, насколько большим был этот сдвиг. В середине XX века приготовление пищи, сервировка и уборка после еды могли занимать у обеспеченных американских женщин несколько часов в день. Сегодня время, которое американские женщины в среднем тратят на приготовление еды и уборку после неё, существенно меньше.

Это не просто результат появления одного прибора. Это результат целой технологической системы: холодильников, морозильников, электрических плит, микроволновых печей, переработанной пищи, полуфабрикатов, ресторанов, доставки и массового производства продуктов.

Технология освободила время не одним большим изобретением, а тысячами небольших изменений.

А затем появилась таблетка

Есть, однако, технология, которую трудно назвать трудосберегающей в обычном смысле слова, но её социальные последствия оказались огромными.

Речь идёт о противозачаточной таблетке.

Она не стирала одежду и не готовила еду. Но она изменила экономику решений о семье, образовании и карьере.

Противозачаточная таблетка была одобрена в США в 1960 году. Среди замужних женщин она распространялась достаточно быстро, тогда как среди молодых незамужних женщин получила широкое распространение позднее, в том числе после изменений законодательства отдельных штатов, расширивших доступ к контрацепции.

Экономисты Клаудия Голдин и Лоуренс Кац исследовали связь между распространением таблетки и изменениями в образовательных и карьерных траекториях американских женщин.

Их вывод значительно интереснее простого утверждения, что «таблетка освободила женщин». Исследование показывает, что снижение риска незапланированной беременности изменило экономическую привлекательность долгосрочных образовательных инвестиций. Профессиональное образование в таких областях, как медицина, право или стоматология, требует многих лет подготовки. Возможность лучше контролировать время рождения детей снижала один из существенных рисков, связанных с такой карьерной стратегией.

Иными словами, технология изменила не столько количество труда, сколько горизонт планирования.

А это принципиально другой тип технологического воздействия.

Что всё это говорит об искусственном интеллекте?

Здесь история становится особенно актуальной.

Сегодня ИИ часто описывают примерно так же, как когда-то описывали бытовую технику: он возьмёт на себя рутинную работу, освободит человека и позволит заниматься более интересными задачами.

В этом утверждении нет ничего невозможного. Но история предыдущих технологических революций показывает, что такой сценарий вовсе не гарантирован.

Представим, что ИИ способен выполнять аналитическую работу в десять раз быстрее человека.

Что произойдёт?

Первый вариант очевиден: компания оставит прежний объём задач и сократит рабочее время.

Но возможен и второй сценарий. Если анализ стал дешёвым, компания начинает заказывать в десять раз больше анализа. Если подготовка отчёта занимала неделю, а теперь занимает час, почему бы не готовить не один отчёт в неделю, а несколько каждый день?

То же самое может произойти с программированием, дизайном, маркетингом, исследованиями, обработкой документов и управлением.

Снижение стоимости интеллектуальной операции способно не уменьшить спрос на неё, а резко увеличить его.

И тогда ИИ действительно экономит труд на одну задачу — но количество задач растёт.

Это очень важное отличие между «автоматизацией операции» и «сокращением труда».

Три урока для эпохи ИИ

Первый урок состоит в том, что последствия технологического прогресса трудно предсказать даже тогда, когда сама технология кажется предельно простой.

Швейная машина ускорила пошив одежды, но разные социальные группы использовали полученную экономию времени совершенно по-разному. Стиральная машина уменьшила труд на одну стирку, но одновременно изменила представления о том, как часто нужно стирать. Посудомоечная машина дала экономию времени, которая не привела к столь же заметному росту спроса на мытьё посуды.

Технология меняет не только производительность. Она меняет нормы поведения.

Второй урок — значение имеет эластичность спроса.

Если услуга становится дешёвой, потребление может вырасти. Иногда очень сильно. Поэтому обещание «ИИ сократит трудозатраты на 80%» само по себе ещё ничего не говорит о том, сколько труда потребуется экономике в целом.

Если создание текста, программного кода, изображения или инженерного расчёта становится почти бесплатным, вполне возможно, что человечество просто начнёт создавать гораздо больше текстов, программ, изображений и расчётов.

И третий урок, пожалуй, самый неудобный.

Технологический прогресс не обязан исходить от людей, которые преследуют исключительно благородные цели.

История швейной машины это хорошо показывает. Личные качества Айзека Сингера никак не соответствовали образу гуманистического реформатора. Тем не менее созданная при его участии промышленная система изменила рынок труда и повседневную жизнь миллионов людей.

Технологии оцениваются не только по намерениям их создателей.

Важнее то, как общество ими воспользуется.

Именно поэтому главный вопрос эпохи искусственного интеллекта может звучать не как «сколько рабочих мест уничтожит ИИ?» и даже не как «сколько времени он нам сэкономит?».